АНАЛИТИКА

ФИЛОЛОГИЯ

 http://www.alcodream.ru/ballantines 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

На этой странице сайта находится литературное произведение Назарин автора, которого зовут Гальдос Бенито Перес. На сайте ofap.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Назарин в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или прочитать онлайн электронную книгу Гальдос Бенито Перес - Назарин без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Назарин = 153.25 KB

Гальдос Бенито Перес - Назарин - скачать бесплатную электронную книгу



Назарин
Роман (исп.)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Мой приятель, один из тех новомодных журналистов, которых молва окрестила экзотическим словечком «репортер», из тех, что бросаются на любую новость с проворством борзых, травящих зайца, и которые мигом узнают о любом скандале, пожаре, самоубийстве, рухнувшем здании, о любом — трагическом или комическом — преступлении против Закона,— словом, за версту чуют все, что может угрожать общественному спокойствию в обычные дни или общественному здоровью в дни эпидемии,— этот именно приятель и привел меня впервые в пансион Баланды (Эстефании, как она значилась по метрической книге), расположенный на улочке, подозрительный и жалкий вид которой самым ироническим образом противоречил ее блистательному, звучному имени — улица Амазонок. Тот, кто не постиг насмешливый нрав Мадрида — города ли, местечка ли, но в любом случае — столицы язвительной шутки и злокозненных плутней,— вряд ли задумался бы над тем, что за непомерное тщеславие налепило столь помпезный ярлык на этот зловонный закоулок, и вряд ли стал бы докапываться, что это были за амазонки, откуда их принесло и как случилось, что в конце концов они заплутали в этих земляничных кущах — вотчине геральдического медведя. И поэтому я с горделивым достоинством всеведущего летописца спешу восполнить этот пробел и сообщить тебе, читатель, что в незапамятные времена здесь помещались скотные дворы и отсюда же шумной толпой выезжали верхами ражие девицы, обряженные наподобие героинь древности, чтобы участвовать вместе со всеми в торжествах, которыми Мадрид встречал донью Изабеллу де Валуа 1. В одном из простодушных уведомлений тех лет, которому обязан своими глубокими познаниями, говорится: «Сии особы, подобранные, творя повсеместно перед горожанами чудеса отваги, приводили оных в изумление своими пируэтами и прыжками, тогда как потешные воители, схватив за власы, повергали их оземь». Да, долгую память,
1 Изабелла де Валуа (1545—1568) — испанская королева, третья жена Филиппа II, дочь короля Франции Генриха II и Екатерины Медичи.
должно быть, оставила по себе эта забава, потому что сначала сами дворы стали называться «амазонскими», а позже — дали название и славной улице, истинным украшением которой в наши дни является благотворительное и гостеприимное заведение Баланды.
Насколько я могу судить, амазонки, упомянутые достопочтенным господином придворным историком, были просто-напросто разбитными мадридскими бабенками шестнадцатого столетия — правда, не могу сказать, как именно называли их тогда в простонародье. Но в чем я совершенно уверен, так это в том, что именно от какой-нибудь из этих мужеподобных дев, причем по самой прямой и незаконной линии, происходит от неизвестного родителя грозная Эстефания Скала, она же Баланда, или как там ее еще называют. Признаюсь чистосердечно, что перо каждый раз выпадает из моих рук, когда я решаю письменно назвать это создание кротким и ласковым словом «женщина», и стоит мне, читатель, описать ее физиономию, походку, ее голосище, ее словечки — словом, все ее манеры и ухватки,— как ты без труда признаешь в ней самую потрясающую драконицу из всех, каких видел когда-то древний городок Мадрилес и каких ему предстоит еще увидеть.
И все же я искренне благодарен Провидению и моему другу репортеру за то, что мне пришлось встретиться с сей дикой тигрицей, неуемному нраву которой я и обязан знакомством с удивительной личностью, чье имя значится в заглавии этой рукописи. Прошу вас также не воспринимать всерьез название «пансион», помянутое в начале, так как между жилищем, которое сдавала в этом укромном углу Баланда, и теми пансионами, что расположены в центре и так хорошо знакомы всем нам по студенческим, да и не только студенческим, годам, нет ничего общего, кроме названия. Здание — наподобие постоялого двора — имело широкий фасад с причудливо облупившейся штукатуркой, из-под которой то тут, то там торчал голый остов стены — по ней в нескольких местах протянулись темные грязные полосы, следы частых касаний некоторых жильцов. Питейный лоток — колченогий стол с маленькими бутылками и большими оплетенными бутылями, с горкой ноздреватого, обсиженного мухами сахара за пыльным стеклом — скрадывал величественные размеры портала. Во дворе, которого не касалась метла, в рытвинах и непросыхающих лужах, усеянном осколками горшков и кувшинов, местами мощеном, местами поросшем чахлой травой, царил беспорядок не просто художественный, а, я бы сказал, фантастический. Южное крыло, по-видимому, относилось некогда к легендарным «амазонским дворам»; остальная часть здания, сооружавшегося по частям многие годы, могла сойти за некую архитектурную шутку: окна сползали к земле, двери тянулись под самый потолок, лестничные перила вдруг оказывались перегородкой между комнатами; стены, напитанные, как губка, влагой, ржавые, гнутые водостоки, выложенные черепицей подоконники, цинковые заплаты на трухлявой древесине, дыры, утыканные бутылочными осколками во устрашение крысиного племени; в одном месте изъеденная червем колонна подпирала галерею, накренившуюся, как капитанский мостик выброшенного на берег судна; в другом — в дверных филенках зияли кошачьи лазейки, в которые свободно мог бы пролезть тигр, водись они здесь; в третьем — пятном запекшейся крови проступала кирпичная кладка, а решетки изысканно коричного цвета довершали все это нагромождение пугающе острых углов и зловещих черных провалов, испещренное солнечными зайчиками и тенями.
И вот, как сейчас помню, в последний день масленицы моему доброму приятелю репортёру пришло в голову показать мне эти места. За лотком у входа распоряжалась кривая старуха нищенка, а войдя во двор, мы первым делом увидели шумную толпу цыган: мужчины, развалясь на земле, починяли седла; женщины чесали волосы и ловили блох; черноглазые кучерявые огольцы возились рядом, играя с осколками и черепками. Тотчас же смуглые живые лица обернулись к нам, вкрадчивые сладкие голоса зазвучали, предлагая поведать судьбу. Два осла и старый цыган с бакенбардами, такими же шелковистыми, но свалявшимися, как шерсть мирных животных, придавали сценке окончательную завершенность, а еще более выразительной делало ее музыкальное сопровождение — заунывное пенье цыганки и лязг ножниц, которыми старик стриг шерсть на крупе у молодой ослицы.
Затем из какого-то темного лаза, который был, уж не знаю, дверью в жилое помещение или входом в пещеру, показались двое медовщиков, тощие, запеленутые в бурое сукно, в черных чулках, сандалиях со множеством ремней, в плотно облегающих жилетах и повязанных на головах платках — словом, чистой кастильской породы, жесткие, как солонина, и сухие, как трут. Проходя мимо цыган, они презрительно и насмешливо переглянулись и, нагруженные горшками с медом и весами, отправились в город продавать свой сладкий товар. Вслед за ними, ощупью касаясь стены, прошли двое слепых: первый — круглый, толстый, в опойковой шапке, плаще с бахромой, с закинутой за спину гитарой; второй, с укутанной шарфом шеей и в фуражке без галунов, нес скрипку с двумя последними уцелевшими струнами. К ним присоединилась босоногая девчонка, прижимавшая к груди бубен, и вся компания двинулась к выходу, не преминув задержаться у лотка.
Там они не замедлили вступить в оживленную беседу с двумя другими личностями, тоже остановившимися, чтобы пропустить стопку. Это были ряженые: костюм одного (если это можно назвать костюмом) состоял из драной, болтавшейся на плечах рогожи; лицо без маски было густо вымазано сажей; в руках он держал удочку и полный платок орехов — по виду, скорее всего, козьих. Другой держал свою маску — размалеванную физиономию важного судьи — в руках, плащом ему служило латаное-перелатаное пестрое лоскутное одеяло. Выпив, они, перебрасываясь на ходу малопристойными шуточками, вошли во двор и побежали наверх по шатавшейся от ветхости лестнице. Вскоре сверху донесся громкий шум спора, смех, дробь кастаньет, и вслед за тем по лестнице спустилось около дюжины масок, среди которых выделялись две: маленький рост и пышные формы выдавали в них переодетых женщин; на других были преуродливые костюмы из театрального реквизита, а один оказался и вовсе без маски, предпочтя натереть щеки охрой. Двое мужчин несли на руках парализованную старуху, на груди у которой висела табличка, удостоверявшая ее более чем столетний возраст — неплохое средство привлечь внимание сострадательной публики; старуху должны были водрузить на углу улицы Амазонок и Аргансуэлы. Лицо ее было точь-в-точь большой сушеный каштан, и вообще, вы приняли бы ее за настоящую мумию, если бы ясный взгляд маленьких веселых глаз не выдавал жизнь, еще теплящуюся в этом позабытом смертью мешке с костями.
Затем вынесли гробик с телом ребенка лет, наверное, двух, обитый розовым перкалем и украшенный тряпичными цветами. Никто не проронил слезы, не рыдала над гробом мать, словно в целом свете не было ни единой души, которой было бы больно глядеть на эти проводы. Несший гроб мужчина не преминул опрокинуть стаканчик при выходе, и только у цыганок нашлось жалостливое слово для существа, так недолго гостившего в этом мире. Ряженые мальчишки, чей костюм состоял лишь из перкалевой накидки и картонной шляпы с бумажными лентами, девочки в длинных шалях, с цветком в волосах — мадридское щегольство!— бегали по двору, шутили с цыганами или вертелись возле ослов, то и дело норовя забраться на них потихоньку от хозяев.
Прежде чем войти, мой приятель сообщил некоторые дополнительные и весьма ценные сведения, которые не только не удовлетворили мое любопытство, но, напротив, еще более разожгли его. Оказалось, что в свое время в пансионе сеньоры Баланды обитала публика поприличнее: студенты-ветеринары, разъезжающие по делам торговцы — люди сколь грубые, столь же исправные плательщики; но так как «городское развитие» вдруг приняло неожиданное направление, а именно в сторону площади Себада, то и постояльцы попадались день ото дня все более сомнительного сорта. С одних хозяйка брала плату только за так называемый «номер»— столовались они отдельно; другим же еще и готовила. Наверху помещалась кухня, где каждый возился со своими горшками; цыгане варили похлебку прямо во дворе, ставя котелки но своеобразные треноги из кирпичей или булыжников. Наконец мы вошли, желая поскорее увидеть все потаенные уголки этого удивительного дома — прибежища весьма многочисленной и весьма достойной жалости части рода человеческого,— и в комнатенке, где выложенный мелкой плиткой пол дыбился и опадал, подобно волнам бушующего моря, увидели Эстефанию в шлепанцах на босу ногу, которая, закончив мыть свои ручищи, вытирала их о дерюжный передник; обширнейшее чрево, мышцы атлета, грудь, не уступающая внушительными размерами животу и спадающая на него, не в силах удержаться в тесноте корсета; мясистая шея, бычий загривок и, наконец, красное, пылающее лицо, сохранившее следы грубой, яркой красоты — все это было как бы набросано сочной, размашистой, барочной кистью, как нимфа с плафона, рассчитанная на обозрение издали,— нимфа, с которой вы вдруг столкнулись лицом к лицу.
II
Бесчисленные завитки и локоны ее седеющих волос Пыли аккуратно расчесаны. Все же остальное выдавало неряшливость и полное отсутствие какого-либо кокетства. Она встретила нас открытой, радушной улыбкой, а на вопрос моего приятеля о том, как идут дела, ответила, что по горло сыта своим беспокойным хозяйством и мечтает о дне, когда наконец бросит все, а сама уйдет к «сестричкам» или еще куда-нибудь, где найдется добрая душа, которая ее приютит; в собственном доме она превратилась просто в рабу, потому что нет ничего хуже, чем торговаться с бедняками, особенно если по натуре вы (как и она) человек мягкий и сострадательный. У нее же (по ее собственным словам) просто язык не поворачивался просить у людей то, что ей причиталось, и, естественно, вся эта шушера вела себя в ее доме, как в покоренной стране: кто хотел — платил, кто не хотел — не платил, а некоторые так и вовсе съезжали, прихватив что-нибудь с кухни или с вешалки. Что ж, приходилось кричать, надсаживаться — что было, то было; но много ли возьмешь криком, и хоть народ ее и побаивался, а все поворачивал по-своему, потому как хоть глотка у нее и луженая (в это, впрочем, легко верилось) и язык острый, но на деле любому дураку ничего не стоило отнять у нее последний кусок, обвести вокруг пальца и оставить с носом. Подробное описание своего характера, полное самой неподдельной искренности, она завершила, сообщив, что за двадцать с лишком лет в этом курятнике, накормив и обогрев столько разного люда, она не скопила себе и двух песет, чтобы хоть поболеть со спокойным сердцем.
Но тут рассказ Баланды был прерван появлением шумной компании из четырех женщин в масках — я имею в виду не картонные или тряпичные принадлежности масленичного гулянья, а их аляповато размалеванные лица: толстый слой белил, полыхающие кармином щеки, кроваво-красные губы, мушки, густо-черные брови, прочая устрашающая раскраска и даже ловко подрисованный «томный взор». Особы эти распространяли вокруг себя сильный запах дешевых духов, и по нему и по репликам, которыми они обменивались, мы сразу поняли, что перед нами — представительницы самой развращенной и обтерханной части рода человеческого. Поначалу их можно было принять за ряженых, а разрисованные лица — за своеобразный грим. Таково было и мое первое впечатление, но я быстро догадался, что и белила и румяна для этих существ — дело самое обыкновенное, ведь и вся их жизнь — своего рода гулянье. Уж не знаю, чего они не поделили и что привело их сюда, потому что все четверо и Чамфа (одно из ласковых прозвищ сеньоры Баланды) кричали наперебой и с таким то воинственным, то комичным пылом наскакивали друг на дружку, что нельзя было понять ровным счетом ничего. Похоже, речь шла о каких-то булавках и о каком-то мужчине. Но что случилось с булавками? И кто был этот мужчина?..
Утомленные шумом и гамом, мы вышли на внутреннюю галерею, где в большом ящике с землей росла чахлая уличная травка, гвоздики и еще какие-то полузасохшие от жары кустики; на перилах сушились овчины и циновки. Мы прогуливались взад-вперед с осторожностью, сомневаясь, выдержит ли нас это вконец расшатанное строение, как вдруг одно из выходивших на галерею окон распахнулось и в узком проеме показалась человеческая фигура, которую я сначала принял было за женщину. Но перед нами был мужчина. Мы догадались об этом скорее по голосу, чем по внешности. Не замечая нас, он принялся громко звать сеньору Баланду, которая поначалу не обратила на него никакого внимания, так что мы с приятелем могли некоторое время спокойно разглядывать незнакомца.
Он был средних лет или, вернее, походил на рано состарившегося юношу: худое, изможденное лицо, орлиный нос, черные глаза, смуглая кожа, гладко выбритый подбородок — словом, законченный семитский тип, самый настоящий мавр, только без бороды. Одет он был в широкий черный балахон, в котором я скоро распознал сутану.
— Неужели этот человек — священник?— спросил я у приятеля.
Утвердительный ответ заставил меня еще пристальнее вглядеться в незнакомца. Да, несомненно, посещение «дома амазонок», как я мысленно окрестил его, давало богатую пищу для этнографического исследования — столь разнообразны были представители собравшихся здесь человеческих рас: цыгане и кастильцы-медовщики, гулящие, принадлежавшие, очевидно, к какой-то еще не известной ветви человекообразных, и этот мавр в своем черном одеянии — более невероятного смешения мне никогда еще не приходилось видеть. И в довершение всего, мавр... проповедовал Святое писание.
В нескольких словах приятель мой рассказал, что семитского вида клирик обитал в той части дома, окна которой выходили на улицу; комнаты тут тоже оставляли желать лучшего, хотя имели отдельный вход и не сообщались с остальными владениями сеньоры Эстефании, кроме как через помянутое оконце и заколоченную дверь в коридоре. Таким образом выяснилось, что священник вовсе не принадлежал к дружной семье постояльцев достославной амазонки. Последняя откликнулась наконец на зовы своего соседа, и мы стали свидетелями диалога, который я, благодаря своей исключительной памяти, воспроизвожу слово в слово:
— Вы еще не знаете, что со мной случилось, сенья Чамфа?
— Прости, господи, нас, грешных! Что у вас опять за напасти?
— Так вот — меня обокрали. Сомнений больше нет. Я подозревал это еще с утра, потому что слышал, как Сиона роется в моем сундуке. Потом она пошла за покупками, а в десять, когда я увидел, что ее все нет, я почувствовал, что мои подозрения превращаются в уверенность. Сейчас уже одиннадцать (по крайней мере я так думаю: часы ведь она тоже унесла), и никаких сомнений не осталось: меня обокрали — это факт. Я проверил вещи, так вот: пропало все белье и вся верхняя одежда тоже, кроме облачения. Что до денег (они лежали в комоде, вот в этом кошельке), взгляните — хоть бы грош остался. Но хуже всего... самый тяжелый удар, сенья Чамфа, это что все мои запасы из кладовки (да много ли их и было) испарились, улетучились, то же и уголь, и лучина с кухни. Так что сколько я ни размышлял, как бы раздобыть пропитание,— что может придумать человек, у которого ни миски, ни ложки, ни хлебной корки. И оставила мне эта несчастная только ситечко, чайную ложку да два битых горшка. Словом, съехала по всем правилам, а у меня, сенья Чамфа, с утра ни маковой росинки во рту, и силы мои на исходе... Да ведь вы знаете: мне немного надо, только подкрепиться слегка, а остальное — уж как-нибудь.
— Будь проклята грудь, которая вас вскормила, отец Назарин! Будь проклято то распаскудное мгновенье, когда сказали: «Смотрите, какой красавец мужчина родился!» Да разве есть еще на белом свете такой растяпа, такой простак, такой сибарей, чудо-юдо этакое...
— Но, сеньора!.. Ведь я же...
— Я, я... Вот сами и виноваты: сами себе вредите, себя обкрадываете... Э-эх!.. Лежебок, пустозвон, дитя малое!
За этим последовал целый букет малопристойных выражений, которые я опускаю, щадя чувства читателей. Рассвирепевшая амазонка, наполовину втиснувшись в окно, вопила и яростно жестикулировала, в то время как наш мавр во Христе спокойно ходил по комнате, словно выслушивая комплименты,— слегка, правда, опечаленный, но все же как бы не очень озабоченный своими несчастьями и поношениями, которыми щедро кропила его соседка.

Гальдос Бенито Перес - Назарин -> следующая страница книги


Было бы отлично, чтобы книга Назарин автора Гальдос Бенито Перес понравилась бы вам!
Если так будет, тогда вы могли бы порекомендовать эту книгу Назарин своим друзьям, проставив гиперссылку на страницу с данным произведением: Гальдос Бенито Перес - Назарин.
Ключевые слова страницы: Назарин; Гальдос Бенито Перес, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Кочевники - 1. Заговоренный меч http://www.alted.ru/pisatel/6909/book/21822/esenberlin_ilyas/kochevniki_-_1_zagovorennyiy_mech 
 Душехранитель - 1. Душехранитель http://www.alted.ru/pisatel/9496/book/14964/gomonov_sergey/dushehranitel_-_1_dushehranitel